Basic HTML Version
Қазақстанның ашық кітапханасы
99
(у него их было две). И ложе молодой жены не смогло оторвать его от навеянных напевов.
Он пел целую ночь. Так вселился в него "дивный дар песнопения".
Конечно, очень много вымысла, а вместе с тем и поэзии в этом рассказе. Есть и символика
в нем. Здесь мед можно уподобить нектару греческого Парнаса. Правда, он не в меру
реализует свой сон и нашел сходство с обыкновенным медом. В представлении его самого
этот мед и есть олицетворение сладкозвучной песни. А усталую байтал, отказывавшуюся
его везти, он толкует как неудачно сложившуюся жизнь, с неоплаченными недоимками и
неизбежными наказаниями, мытарствами, в чем заключалась жизнь аульного старшины,
исполнявшего прихоти управителя и иного начальства. Но байтал его понесла — жизнь
его обновилась, стала "легкой, радостной", как в нем обнаружился любимец эпической
музы.
Большинству певцов, несомненно, понравился этот способ мотивировки и маскировки
своего дара. Поэтому не один Тыныбек, а многие другие тоже стали рассказывать о себе
что-нибудь подобное, непременно виденное во сне. Возможность "вещих снов"
допускалась и муллами, часто они сами распространяли широкие снотолкования. С
другой стороны, в последние века сказители должны были объяснять наития каким-либо
приемлемым, позволительным, с точки зрения ислама, образом. Иначе объяснение,
противоречащее духу ислама, усиливало гонения и массовое возмущение среди мулл,
влиявших на родовые манапские верхи гораздо больше, чем кто бы то ни было другой.
Фанатические мулы и манапы навязали сказителям Манаса вообще много наносного,
чуждого для трезвой народной первоначальной основы эпопеи. Внесли много моментов
своего ограниченного мировоззрения и классовой идеологии.
Среди таких обстоятельств вера в наития и у сказителей, и у значительной группы
слушателей является одним из порождений этой религиозно-манапской косной и
ограниченной среды.
Она признавала только одно толкование, его всем и навязывала.
Вот почему в последние времена размножились рассказы о сновидениях не только
Тыныбека, но и многих других поэтов. Причем к каждому во сне является Манас со
своими кырк чоро. И неизменно после этого сна начинает петь якобы доселе не имевший
никакого отношения к поэзии избранник.
Так что если специально интересоваться этим вопросом, можно собрать сновидения и
Арстанбека, и Акылбека, живших приблизительно в одно время с Тыныбеком и бывших
тоже очень известными джомокчи.
Не без сна и Сагымбай, и даже Каралаев. Общность схемы, приблизительные фабульные
совпадения раскрывают традиционность, каноничность и даже самих этих снов. Может
быть, джомокчи не видел даже сна, но для того, чтобы внушить к себе уважение, по
привычке предшественников должен был свой поэтический дар объяснить
сверхъестественным.
И в его интересах было сохранить тайну предшественника, поэтому он тоже ссылался на
Манаса. Однообразие сновидений их не смущало. Потому что всех джомокчи избирал сам
Манас. И он должен был являться каждому во сне. В результате, отрицая факт заучивания,
забывались, как было сказано выше, имена многих, не только древних, но и недавних
даровитых сказителей.