Basic HTML Version
Қазақстанның ашық кітапханасы
94
введенными лирическими излияниями, равносильно нарушению законов жанра,
нарушению устойчивой, канонической традиции. Если исходить из этой точки зрения, то
можно сказать, что киргизский эпос сохранил чистоту жанра почти до последнего
момента, не включая ни одного имени предшественников Сагымбая. Во всяком случае,
эта традиция в раннюю пору возникновения былин держалась прочно. И в ней, очевидно,
надо искать первую причину, в силу которой преданы забвению не включенные в
поэтический контекст древние имена.
Но наряду с этим положением возникает и другой момент, момент специфический на
киргизской почве и, по нашему мнению, не менее значительный для объяснения того же
самого вопроса.
Дело в том, что в среде киргизских джомокчи существовала внушенная даже и массам
слушателей вера в наитие (дарыган). Поэтому настоящие певцы Манаса выдавали свой
вариант как от начала до конца внушенное ему свыше. Объясняли вмешательством
сверхъестественных сил, якобы призвавших их к этой роли и сразу вселивших в них, как в
избранников, всего Манаса.
Неимоверный объем Манаса способствовал распространению и укреплению этой веры и
среди слушателей. Возможность заучивания всей песни у предшественника исключалась.
Исключалась и щепетильность по отноше-нию к созданию какого-либо автора. А
возможные совпадения не сличались. Никто и не имел намерения разоблачить
"избранников муз". Хотя общие места в исполнении Сагымбая, Таныбека, Акылбека
устанавливались всегда, заучивались многие такие отрывки во всякое время, все же
каждый из сказителей Манаса утверждал, что его вариант самостоятельный, что ему
диктуется так свыше. Впоследствии это стало уже профессиональной тайной. И ни один
джомокчи не раскрывал ее. Не составлял исключения и Сагымбай. Конечно, при
критическом отношении факты, разрешающие многие сомнения, представлялись и
прежним слушателям. Бывало, когда это искусство переходило от отца к сыну, от одного
родственника к другому родственнику, как было в Древней Греции в гомеровскую эпоху,
как было у финнов в переходе рун от отца к сыну. Сейчас для нас важен факт этой веры в
сверхъестественное. Она исключала возможность упоминания имени поэта. Память о
наиболее выдающихся поэтах сохранялась только в поколении их непосредственных
слушателей. А каждый новый поэт популяризировал только свое имя. По крайней мере
так дело обстоит в отношении сагымбаевского варианта. Здесь имя и фамилия Сагымбая
упоминаются не однажды в каждом цикле. Поступали ли так прежние поэты, как
Сагымбай, с его некоторой даже саморекламой, или нет, сказать сейчас трудно.
Возможно, что в лице Сагымбая мы застаем уже былинного певца, осознавшего роль
индивидуального творца, ведь он жил на грани двух эпох. Жил на стыке прошлого с его
коллективным творчеством и нового с индивидуальным творцом, с личностью
саморекламирующегося поэта.
Может быть, это первый сказитель былины, до сознания которого дошел вопрос об
авторском праве и соблазнил его. Поэтому он спешит к месту и не к месту сказать что-
либо о Сагымбае, "наделенном высшими дарами".
С этой стороны интересно упоминание о Джайсан-ырчи в Сагымбаевском варианте. Слово
"джайсан" в казахском употреблении означает богатство, обилие, величие (каска
джайсан). Возможно, что то же самое оно означало и в киргизском употреблении. Тогда
Джайсан есть и в Манасе не что иное, как эпитет к имени анонимного певца, как "Кемель
акын в "Козы Корпеш — Баяне", как "вещий Баян" в "Слове о полку Игореве".
Действительно, имена поэтов во все времена в поэтический контекст не включались.