Basic HTML Version
Қазақстанның ашық кітапханасы
109
иногда и с талантливыми джомокчи. Ведь известно же, хотя бы даже по Радловскому
варианту, как сравнительно давно проникся Манас религиозными тенденциями в духе
панисламизма? Результат, конечно, влияния ишанов и мулл на манапскую среду, и его
действие сказалось на Манасе очень ярко и активно. Между прочим, усиление
религиозного влияния способствовало набожности некоторых из числа самих джомокчи.
У набожного сказителя и герои набожны. Набожностью отличался и Сагымбай. Но
помимо этого чуткость и отзывчивость поэтов в отношении всего нового, что попадало в
круг сведений по преимуществу манапской среды, были изумительны. Элементы,
обновлявшие уже установленный вид повествования, новое освещение, мотивировка тех
же событий составляли органическую потребность поэтов-сказителей.
Гак что освежение материала какими-нибудь новостями являлось традицией далекого
прошлого.
А услышанное Сагымбаем от отдельных лиц из числа киргизской интеллигенции,
естественно, показалось ему неопровержимо верным, ценным и доселе мало известным
прежнему кругу его слушателей. И он начал пестрить свое исполнение всеми мелкими и
значительными сведениями из самых различных отраслей, какими напичкали его
собеседники, имевшие в виду привычки и особенности психологии профессионального
певца и, главное, помнившие о себе как о заказчике в глазах сказителя.
Поэт определил свою новую задачу применительно к вышесказанному воззрению своих
собеседников. Что он понял и как представил себе предъявленные ими требования,
определили для него основные моменты нового социального заказа. Взамен прежней
слушающей аудитории теперь он ориентируется на данных лиц, на их вкусы. Их
требования он понимает как требования новых его слушателей — читателей. Он
представил, что устами его собеседников передается новый заказ. Так что из
обстоятельств, повлиявших на судьбу всего текста, эти факты занимают совершенно
особое место. Но из всего, сказанного здесь, нельзя, конечно, полагать, что эти встречи,
беседы с указанными лицами совершенно перевернули вообще все представления поэта
или все сюжетно-образные, прежние основы поэмы. Так, например, его толкование своего
дара, источника его плодотворного поэтического воображения все же остается
традиционным, архаичным. Мало того, как верил сам в наитие через откровение во время
сна, так точно сумел внушить эту веру Сагымбай и своему писцу Абдрахманову. В одном
из своих писем, приложенных к первой книге поэмы, переписчик сообщает, что после
сновидений поэт становится заметно продуктивнее, что черпает он свои сказания из
необычайных, сверхъестественных источников и что когда перестают на время посещать
духи-покровители, Сагымбай как бы исчерпывается, и их работа в такие моменты
продвигается вперед очень медленно.
Очевидно, об этом же самом явлении Сагымбай говорил и заказчикам, но те отнеслись
недоверчиво к сказанному и позволили себе пошутить над этими капризными духами,
которые "куражатся почему-то, когда их посещение теперь важное, чем когда бы то ни
было". А Сагымбай ответил в конце одного тома на упомянутые шутки весьма
серьезными стихами. Он возводит обвинение на заказчиков за дерзостное отношение к
духам предков и говорит, что из-за этой шутки он вынужден был прервать свое
исполнение ровно на 17 дней, так как оскорбившиеся покровители оставили его без песен
на все эти дни. И приступил к дальнейшему исполнению только после долгих раскаяний и
мольбы о прощении за нечаянно прорвавшиеся слова.
Так вынуждает Сагымбай верить в наитие всех, с кем ему приходилось сталкиваться.