Basic HTML Version
Қазақстанның ашық кітапханасы
107
Нарушаются первоначальные темпы работы. Напряженность творческой фантазии
ослабевает, снижается продуктивность. Теперь он диктует гораздо медленнее, со многими
перерывами. Невнимание со стороны прежних инициаторов записи нервирует,
разочаровывает поэта в начатом деле. Становится, наконец, в тягость Сагымбаю и
Абдрахманову дальнейшее пребывание в ауле Абдыльды. Они разъезжаются по домам,
прервав свою работу на неопределенный срок. Но вскоре они начинают работать снова,
проживая уже то в одном, то в другом месте. Часто приходилось жить и в семье
Сагымбая, расходуя иногда его личные средства. Все эти условия не остаются без
последователей. Начиная с конца третьего цикла, в начале и в конце почти каждой из
последующих книг Сагымбай диктует своему писцу пространные послания в стихах
зыялы (интеллигенции) и документ (правительству). То укоризненный, то возмущенный,
иногда жалобный тон этих посланий свидетельствует прежде всего о самом искреннем,
добросовестном отношении поэта к порученной ему миссии. Но это же говорит и о
необычайных, недопустимых условиях, в которые были поставлены они впоследствии. В
одном из этих посланий Сагымбай был вынужден даже сообщить о количестве баранов,
чая и муки, съеденных из его личных запасов. Правда, он сообщает о них иногда и в
шутливом тоне, упоминая одновременно о своих двух женах, которые раньше ежегодно
рожали детей, а теперь, по милости "зыялы", будто бы и они становятся бесплодными. Как
бы то ни было, нарушение нормальной деловой работы затянуло запись всего Манаса
почти на четыре года. Причем, по сообщению Абдрахманова, из этих четырех лет
фактически они проработали над всем Манасом только год с лишним. Остальное время
ушло на частые переводы по указанным выше обстоятельствами и один раз по случаю
болезни Сагымбая, когда он сломал себе руку, упав с лошади. Кроме того, начиная со
времени работы над седьмым томом у Сагымбая появляются признаки психического
расстройства, повлекшие за собой забывчивость. Этот факт объясняется, очевидно,
крайним его переутомлением от необычайного для него напряжения и, по правде говоря,
непривычной работой — сухой диктовкой в течение ряда лет одинокого писца. Ведь все
прежние исполнения его протекали при многолюдной вдохновляющей аудитории
энтузиастов-слушателей, при напевном, отчасти игривом (жестикуляция, мимические
жесты) исполнении. Там он вместе со своими одобряющими его (возгласами,
восхвалениями) поклонниками сливался в одно тело, созерцая героические сцены
раскинутого им же самим полотна. Он ощущал как материал, так и его оформление во
всей полноте и эмоциональной действительности для слушателя и для себя. И пел он
обычно до тех пор, пока это его не утомляло, не ослабляло его сил. При этих условиях
почти каждое исполнение являлось вдохновленным пением. Вот это и являлось
привычным, законным условием для полета творческой фантазии.
Последнее исполнение и должно было отразиться на нем не иначе как крайним нервным
переутомлением. К тому же нужно добавить дикую, форменно вредительскую манеру
группы националистов, часто встречавшихся тогда с певцом, манеру спаивать Сагымбая
якобы для того, чтобы держать его постоянно в экстазе и ударном настроении для
описания героических сцен поэмы. Этот факт главным образом и содействовал
психическому расстройству певца.
Однако все приведенные здесь обстоятельства относятся к моментам чисто внешним,
обусловливавшим то или иное настроение, степень продуктивности, степень
эмоционального волнения, энтузиазма поэта. Их влияние и на судьбу текста в конечном
счете должно быть немалым, порою даже весьма значительным. Но помимо их
необходимо еще упомянуть и о других обстоятельствах, которые уже повлияли на
внутреннее содержание поэмы, на весь внутренний характер и тенденции творчества, на
идеологическую окраску в процессе развития сюжетной канвы поэмы. К таким фактам